Смотрела, думала о фильме после, обсуждала с Антоном, пишу этот текст, — и все время подкатывают слезы. Настолько меня трогает эта красивая, великолепная, огромная работа.
Много разных тем, много разных мыслей, идей, — сколько талантливых людей поделились с нами своим видением!
Во-первых, фильм нужно смотреть в кинотеатре. Нужно столкнуться с повествованием, морем и масштабом. Без понимания масштаба, вся полемика сводится к плохому касту (трансгендерам и афроамериканцам), искажению Гомера, сравнению с Кончаловским.
Это основные претензии, что мне попались в отзывах на российских пиратских порталах.
Во-вторых, ужасно собой горжусь — достигла уровня, когда сам догадался «что хотел сказать художник».
У меня так случилось с образом Агамемнона, пугающим и одновременно прекрасным. Его хочется разглядывать. Его силуэт откровенно самый впечатляющий — и спереди, и особенно сзади, — это его затылок, украшенный золотым строением позвоночника, на постерах.
Мы видим роскошные доспехи, поражающую амуницию, и ни разу не видим лица. Это намеренно безликий образ. Это не персонаж, и не герой. Это олицетворение той силы, что только «вечно хочет зла», инициатор боли и разрушений, ведущий за собой людей на войны.
В-третьих, оставляю выдержки из созвучного мне текста Елены Чекаловой, которыми хочется поделиться. Полную версию можно найти у нее в FB.
Кристофер Нолан прочитал «Одиссею» глазами человека XXI века — времени, которое слишком хорошо знает: иногда вернуться невозможно. Не потому, что море слишком велико. А потому, что дома больше нет.
«Одиссея» Гомера начинается на Олимпе. У Нолана — со сказителя (…) аэды были самой средой, из которой родилась «Одиссея». Он придумал поставить современного аэда в начало фильма и дать эту роль знаменитому рэперу Travis Scott. Сначала это кажется почти вызывающей модернизацией Гомера. А потом понимаешь: возможно, ничего более гомеровского Нолан придумать не мог. Потому что Гомер изначально — не книга — его слушали. Аэд стоял перед людьми и рассказывал о войне, любви, богах и смерти ритмической речью. Ритм помогал помнить, он удерживал огромную историю. Ритм превращал человеческую катастрофу в рассказ, который переживет тех, с кем она произошла.
У Одиссея есть свое великое изобретение — Троянский конь. (…) Нолан уже снимал фильм о другом гениальном человеке, который придумал способ закончить войну. Оппенгеймер создает атомную бомбу — Одиссей придумывает Троянского коня. Между ними три тысячи лет, а вопрос один: где заканчивается восхищение человеческим умом и начинается ответственность человека за то, что его ум сделал возможным? Троянский конь перестает быть красивой идеей Одиссея, когда из него выходят вооруженные люди. Ведь дальше — огонь, убийства, изнасилованные женщины, разрушенный город. Так же как атомная бомба перестает принадлежать Оппенгеймеру, когда становится оружием.
У Нолана есть почти идеальный образ этих последствий и в «Одиссее» — Елена, та самая Елена Прекрасная, ради которой, согласно мифу, тысяча кораблей отправилась к Трое. (…) Гомер почти не описывает нам «параметры» ее красоты. Ее красота — не цвет кожи, волос или глаз. Это — магическая сила. Нолану нужно акцентировать: она — другая. И он делает с Еленой ещё одну, гораздо более важную вещь. На ее лице — огромный шрам. (…) Красота породила войну — война изуродовала красоту.(…) прежней Елены больше нет. Шрам остается. Мир стал другим.
